(no subject)
Mar. 23rd, 2009 11:55 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
crivelliМы с ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
singolare написали эссе-диалог по просьбе журнала "Монолог" - об Израиле и, главным образом, о Иерусалиме.
Поскольку у журнала нет сетевой версии, думаю греха не будет, если я вам это эссе покажу.
Гали-Дана Зингер, Некод Зингер
ДЕВЯТЬ МЕР КРАСОТЫ И ЛИЦЕМЕРИЯ
(эссе-диалог)
Гали-Дана: За последние полтора десятилетия только ленивый не побывал в наших палестинах. Так что нет никакого смысла писать еще один очерк об Израиле в духе путевых заметок.
Некод: Чем же, после двадцати с лишним лет жизни здесь, наш взгляд принципиально отличается от взгляда сколь угодно наблюдательного и проницательного паломника, туриста или просто гостя?
Г.-Д.: Главным образом тем, что мы проживаем и наблюдаем здесь не только пространственный, но и временной континуум.
Н.: С пространственной точки зрения такого континуума, как Израиль, похоже, вообще не существует. Тому есть не менее двух причин. Во-первых, невероятные природные контрасты, скопившиеся на столь маленькой территории. Здесь иногда достаточно получаса езды, чтобы оказаться едва ли не на другом континенте. Например, если спуститься из Иерусалима к Мертвому морю.
Г.-Д.: В данном случае можно говорить о другой планете. Совершенно космический пейзаж сменяет покрытые хвойными лесами горы. И таких перемен в течение семи часов, за которые можно пересечь всю страну с севера на юг, будет немало.
Н.: Но есть и другой аспект пространственной неразберихи – у Израиля или слишком много границ, или их нет совсем. В этом средоточии вечности нет ничего стабильного. Так было всегда, на протяжении тысячелетий, не говоря уже о том отрезке времени, в котором мы здесь живем. К тому же, есть мнение, что Израиль – остров. До нас, действительно, можно добраться только по воздуху или по морю-окияну. И не удивительно ли, что такой маленький участок суши омывается четырьмя морями: Средиземным, Красным, Мертвым и Галилейским!
Г.-Д.: Объединяют всё это много-дико-образие, во-первых, люди, а во-вторых, Иерусалим – и то, и другое и есть континуум страны и ее константа.
Н.: Хотя и то, и другое тоже не имеет четких границ. Кто только здесь ни жил в то или иное время. Перетекание происходит и внутри Израиля – наверное, каждый третий, по крайней мере, или родился в Иерусалиме, или учился, или просто прожил полжизни, или мечтает поселиться-вернуться-осесть когда-нибудь.
Г.-Д.: За те двадцать лет, что мы здесь, многое значительно изменилось в Израиле. Например, Тель-Авив превратился из увиденного нами впервые Черноморска периода упадка в Рио-де-Жанейро – хрустальную мечту идиота. Зато Иерусалим остался прежним, несмотря на усилия трех мэров всё перекопать и перестроить. И при всех последующих мэрах он останется тем же, чем был – а именно, самой болезненной точкой на карте, местом постоянных склок и раздоров, где все стремятся обрести гармонию и успокоение, а некоторым это даже удается.
Н.: Иерусалим не укладывается в схему. Это не сусальная столица трех религий, не центр мировой культуры и не провинциальный городок с великим историческим прошлым. Он никогда не был и городом сионистов, стремившихся построить новый мир. Первым еврейским городом в новейшей истории стал Тель-Авив, но весь сионизм зиждется на Сионе*, на Иерусалиме, и без него не стоит апельсиновой корки.
Г.-Д.: Да и антисионисты – что бы они делали без Иерусалима!
Н.: Этот город, как и эту страну, очень трудно уловить в сети какого-либо определения.
Г.-Д.: Это вообще весьма трудноуловимая тема. К ней можно прикасаться только точечно. В то же время, к какой точке ни прикоснешься – она и окажется той самой точкой, которая определяет и Иерусалим, и весь Израиль. Иерусалим – это такой город, в котором достаточно просто быть. Быть здесь – сверхзадача. Не знаю других мест, которые могли бы этим похвастаться. Казалось бы, он совершенно не амбициозен, но просто быть – величайшая амбиция.
Н.: Пожалуй, никакие иные людские амбиции здесь за три тысячелетия успехом не увенчались. Максимум – отсюда можно вознестись живым на небо, независимо от вероисповедания. Именно поэтому многие не выдерживают этой иерусалимской жизни, оттого и возникает та текучка, о которой уже говорилось.
Г.-Д.: И в этом отношении Израиль тоже является отражением иерусалимской ситуации. Или наоборот. Потому-то столица Израиля – Иерусалим, а не пытающийся культивировать искусственную тепличность Тель-Авив.
Н.: Если бы можно было оставить в стороне политику, то все согласились бы с этим. Но Иерусалим и не только в том смысле столица Израиля, в котором Стокгольм, например, столица Швеции...
Г.-Д.: ...Лондон – столица Парижа, Париж – столица Рима, как говорила Алиса, а Иерусалим – столица мира?
Между прочим, пару лет назад Independent опубликовала список «столиц мира», основанный, как поясняла редакция, на сопоставлении шестидесяти городов. «Столицей мира» британская газета скромно провозгласила город Лондон, а Париж оказался всего-навсего «столицей континентальной Европы». «Столицей Ближнего Востока» Independent объявил Дубаи, Тель-Авив же оказался на 50-м из 60-ти возможных мест. Но самое пикантное во всей этой истории состоит в том, что в список городов, принимающих участие в конкурсе, Иерусалим не был включен вовсе. Что, по сути, совершенно справедливо, стоило включить его в список, как все построения рухнули бы.
Н.: И, тем не менее, Иерусалим в некотором роде, модель всего мира. Речь даже не о том, что многие мировые столицы строились по планам воображаемого идеального Иерусалима. Давид Авидан, поэт тель-авивский, однажды написал, что Израиль – это величайший научный эксперимент человечества, который евреи взялись поставить на себе и задача которого состоит в том, чтобы проверить, могут ли люди вообще жить вместе. Я думаю, что сказанное в наибольшей степени относится к Иерусалиму.
Г.-Д.: Здесь как нигде уместны построения, основанные на сопоставлениях микро- и макрокосмосов. Чем миниатюрней пример, тем нагляднее. Возьмём для образца наш дом. Сам внешний вид этого сооружения превращает его в иерусалимскую – и шире – израильскую метафору. Когда нужно описать его новому гостю, приходится говорить о нём как о «тель-авивском» строении посреди моря типичных иерусалимских зданий. Он не облицован обязательным (согласно городским законам о застройке) известняком, побелен (был когда-то), похож на трёхпалубный корабль и выглядит, по меньшей мере, странно в городе, чьи жители гораздо привычней к кораблям пустыни, чем к морским судам.
На подходе к нему не стоит удивляться, наткнувшись на передвижную арабскую радиостанцию. Это лишь означает, что через некоторое время надо всей улицей разнесётся голос нашего ближайшего соседа, гражданина Америки и Израиля, анти-сиониста, антрополога и знатока истории нашего района, носящего гордое имя «Братский надел», возглашающий по-английски: «Все люди имеют право на свободу!» Антрополог женат на чешской еврейке, любительнице ивритской поэзии. Рядом с ними поселилась немка из несуществующего ныне государства ГДР, принявшая еврейство лет тридцать тому назад. Она знаменита своими лазурными керамическими гранатами, создаваемыми под нестираемым впечатлением от Врат Иштар из берлинского Pergamonmuseum. Навряд ли есть много туристов, побывавших в Израиле и не увезших с собой один из этих редкостных (с ботанической точки зрения) плодов. Во дворе, помимо раскиданных в художественном беспорядке глиняных гранатов, обитают разномастные уличные кошки, жабы, ежи и мыши-полёвки, а выше – летучие мыши, нектарницы, горлицы, бульбули, вороны и зелёные попугайчики, что неплохо отражает особенности межвидового мирного сосуществования, характерного для всего Израиля. Над керамисткой проживает пара престарелых выходцев из Курдистана. Муж регулярно порывается зарубить жену топором, к чему соседи относятся не без понимания, мягко заламывая ему руки и время от времени приглашая полицию. Жена же любит напоминать антропологу о катастрофе европейского еврейства и разъяснять ему истинную сущность мусульман, знакомую ей не понаслышке. На втором и третьем этажах живут бухгалтер из Галиции, повар из Турции, медсестра-уроженка страны и пенсионеры из Алжира и Ирака. Непосредственно же в квартире над нами за те двадцать лет, что мы живем здесь, успели смениться студентка Академии искусств, музыковед, министр просвещения и семья немолодых религиозных американцев. При всех жильцах периодически и в самое неурочное время раздавались звуки чечетки, что навело нас на мысль о самом постоянном квартиранте – домовом-чечеточнике. Впрочем, возможно, это и не домовой, а призрак какого-нибудь танцора, замурованного в 30-е годы при постройке. Ведь иначе довольно трудно понять, как наш дом ещё не развалился.
Н.: Кстати, такой вопрос возникает и при общем панорамном взгляде на город и на всю страну.
Г.-Д.: Думаешь, тут повсюду замурованы свои любители чечетки? Впрочем, замурованы или нет, но призраки безусловно держат эту землю. Достаточно открыть телефонную книгу, чтобы с ними повстречаться. Могу поделиться с желающими телефончиком Гольята Плишти** или Захарии Нави***. Если же говорить о развалинах, то стоит вспомнить о пожелании, которое евреи всего мира повторяют ежегодно по окончании пасхальной трапезы: «В будущем году в отстроенном Иерусалиме!» В будущем, не в этом. Против такого wishful thinking все усилия градостроителей бессильны.
Н.: Мудрецы, полтора тысячелетия назад составлявшие мидраш**** книги «Эстер», вспоминали слова рабби Натана: «Десять мер красоты есть в мире: девять – в Иерусалиме и одна во всем мире; десять мер мудрости есть в мире: девять – в Земле Израиля и одна во всем мире; десять мер Торы есть в мире: девять – в Земле Израиля и одна во всем мире; десять мер лицемерия есть в мире: девять – в Иерусалиме и одна во всем мире, ибо сказано в Писании: «От пророков Иерусалима исходит лицемерие на всю страну» (Иеремия, 23:15).
Всё так – мудрость, Тора (то есть, теории и концепции глобального охвата), а также лицемерие самозваных пророков всех конфессий продолжают процветать и по сей день. Но красота? Неужели это красота?
Г.-Д.: Помнишь наши первые впечатления? Вымерший город в жёлтом мареве августовского хамсина, на всех окнах – бельма жалюзи, окаменевшие под слоем песка и пыли деревья...
Н.: ... И никакой архитектуры. Ни Росси, ни Растрелли, ни Воронихин здесь не строили, а турецкие паши и сэр Мозес Монтефиори утонченным эстетизмом не блистали. Англичанин-мудрец замыслил было нечто благообразно-функциональное в духе движения Arts & Crafts, да не хватило денег, времени, а главное – сочувственного отношения местных жителей. Только не всегда соблюдаемый закон об облицовке зданий бело-розовым иерусалимским камнем от этих благородных замыслов и остался. Неужели вконец утратили рассудок те, что не перестают повторять, будто живут в городе, которому отпущено девять мер красоты? Мистика какая-то, наваждение.
Являясь центром мира или, как говорили в прежние времена, пупом земли, Иерусалим омывается со всех сторон водами мировой культуры. Оные культурные воды, несомые бесчисленными токами самого разнообразного происхождения, в своем центростремительном движении кипят, волнуются, вздымают грозные валы, но при столкновении с некой непреодолимой преградой рушатся, дробятся, обваливаются, бессильные проникнуть в центр. Что же это за преграда? Это ничто иное, как зеркальная сфера, в которой скрыт Иерусалим, вернее – сам он, амальгамой размазанный изнутри, образует зеркало и создает эту непреодолимую сферу. Отражая бушующую стихию мировой культуры, город-зеркало не дает ей проникнуть внутрь себя, в каждой мыслимой точке ставя преградой гладчайшую непрозрачность. Тайна этого парадокса сокрыта в шестом стихе книги Бытия: «И сказал Бог: да будет твердь внутри воды, и да отделяет она воду от воды».
Умудренные этим знанием, мы начинаем постигать метафизику места. Можно жить и умирать в Иерусалиме, но невыполнимой остается задача взглянуть на него со стороны, тем паче запечатлеть его внешний образ, балансируя на одной из произвольно выбранных культурных волн. Ибо что видит художник, вперяя взор в эту зеркальную сферу? В лучшем случае, свою собственную искаженную сферическим искривлением физиономию. Сколько бы он ни хорохорился, согласимся всё же, что прав был аноним, советовавший не пенять на зеркало, коли рожа крива. Вместо того, чтобы долбить заведомо непроницаемую поверхность, нужно поставить зеркало против зеркала и таким образом открыть вход в эту неразмыкаемую твердь.
Итак, мы внутри. Первое, что нам попадается – это уличные зеркала, столь хитро и затейливо размещенные, что могут отразить невесть что – от мусорной свалки до раздувающих зеленоватые щеки шизоидных бореев Боттичелли. Ведь, согласно древнему преданию, все ветры мира собираются в Иерусалиме, чтобы явиться пред Господа прежде, чем отправиться на все четыре стороны. Сии честные зерцала выхватывают из толпы давно запомнившиеся лица, чьи метаморфозы мы с изумлением наблюдаем на протяжении веков. Вот Джоконда в скромненьком черном платочке с выводком дочерей. А вот турист-англосакс Генрих Восьмой напялил только что купленную у Яффских ворот бедуинскую куфию. И мы смотрим на них, а они бредут мимо, задевая плечами братьев Медичи, остановившихся обсудить новости футбольного сезона с Тутмосом Великим, и даже не представляя себе, в какую сложную игру они вплетены.
Г.-Д.: Это напоминает мне фразу Адели Кильки: «и вы глядите на них, и мимо вас скользят\\ не теней вереницы,\\ а лица,\\ серые лица в свечении сером,\\ и вы стремитесь предупредить их желание,\\ не дать ему осуществиться,\\ не дать им исчезнуть из поля вашего зрения,\\ заставить их быть, покуда вмещают глазницы». Только свечение здесь не серое и лица в нём – не серы. Здешний свет ослепляет смотрящего и окружает увиденное золотыми нимбами, лишая его объема.
Н.: Свет в этом месте моментально пожирает всякий намек на цвет, и поэтому мы способны воспринять последний лишь в его зеркальном, сиречь негативном воплощении, любуясь густым бурым небом, бирюзовыми крышами, млечными тенями и зеленью всех оттенков розового.
Не стоит искать в иерусалимском зеркале истинный свет всепобеждающего учения.
Г.-Д.: Ни к чему, кроме обострения иерусалимского синдрома***** это не приведет.
Н.: Нам даже не приходит в голову самый, казалось бы, естественный вопрос – есть ли отсюда выход? Мы не верим местным петрам, рубящим окна в Европу так, что кепки летят. Руби, не руби в зеркальной тверди – итог един.
* Сион - изначально так называлась крепость иевусеев в Иерусалиме, захваченная Давидом и переименованная в "Город Давидов" (2 Цар 5:6-7). Был период, когда Сион включал в себя находящуюся поблизости Храмовую гору и святилище (Ис 10:12). Постепенно с этим именем стали отождествлять город в целом (Амос 6:1), а позднее и всю Палестину.
** Гольят Плишти – Голиаф Филистимлянин.
*** Захария Нави – пророк Захария.
**** Мидраш - в иудаизме – традиционный жанр литературы экзегетического и герменевтического характера, связанный с комментированием Библии.
***** Иерусалимский синдром – довольно распространенное психическое расстройство, при котором турист или паломник, находящийся в Иерусалиме, ощущает, что он является реинкарнацией определённого библейского персонажа, облеченного пророческой миссией по спасению человечества.
singolare написали эссе-диалог по просьбе журнала "Монолог" - об Израиле и, главным образом, о Иерусалиме.Поскольку у журнала нет сетевой версии, думаю греха не будет, если я вам это эссе покажу.
Гали-Дана Зингер, Некод Зингер
ДЕВЯТЬ МЕР КРАСОТЫ И ЛИЦЕМЕРИЯ
(эссе-диалог)
Гали-Дана: За последние полтора десятилетия только ленивый не побывал в наших палестинах. Так что нет никакого смысла писать еще один очерк об Израиле в духе путевых заметок.
Некод: Чем же, после двадцати с лишним лет жизни здесь, наш взгляд принципиально отличается от взгляда сколь угодно наблюдательного и проницательного паломника, туриста или просто гостя?
Г.-Д.: Главным образом тем, что мы проживаем и наблюдаем здесь не только пространственный, но и временной континуум.
Н.: С пространственной точки зрения такого континуума, как Израиль, похоже, вообще не существует. Тому есть не менее двух причин. Во-первых, невероятные природные контрасты, скопившиеся на столь маленькой территории. Здесь иногда достаточно получаса езды, чтобы оказаться едва ли не на другом континенте. Например, если спуститься из Иерусалима к Мертвому морю.
Г.-Д.: В данном случае можно говорить о другой планете. Совершенно космический пейзаж сменяет покрытые хвойными лесами горы. И таких перемен в течение семи часов, за которые можно пересечь всю страну с севера на юг, будет немало.
Н.: Но есть и другой аспект пространственной неразберихи – у Израиля или слишком много границ, или их нет совсем. В этом средоточии вечности нет ничего стабильного. Так было всегда, на протяжении тысячелетий, не говоря уже о том отрезке времени, в котором мы здесь живем. К тому же, есть мнение, что Израиль – остров. До нас, действительно, можно добраться только по воздуху или по морю-окияну. И не удивительно ли, что такой маленький участок суши омывается четырьмя морями: Средиземным, Красным, Мертвым и Галилейским!
Г.-Д.: Объединяют всё это много-дико-образие, во-первых, люди, а во-вторых, Иерусалим – и то, и другое и есть континуум страны и ее константа.
Н.: Хотя и то, и другое тоже не имеет четких границ. Кто только здесь ни жил в то или иное время. Перетекание происходит и внутри Израиля – наверное, каждый третий, по крайней мере, или родился в Иерусалиме, или учился, или просто прожил полжизни, или мечтает поселиться-вернуться-осесть когда-нибудь.
Г.-Д.: За те двадцать лет, что мы здесь, многое значительно изменилось в Израиле. Например, Тель-Авив превратился из увиденного нами впервые Черноморска периода упадка в Рио-де-Жанейро – хрустальную мечту идиота. Зато Иерусалим остался прежним, несмотря на усилия трех мэров всё перекопать и перестроить. И при всех последующих мэрах он останется тем же, чем был – а именно, самой болезненной точкой на карте, местом постоянных склок и раздоров, где все стремятся обрести гармонию и успокоение, а некоторым это даже удается.
Н.: Иерусалим не укладывается в схему. Это не сусальная столица трех религий, не центр мировой культуры и не провинциальный городок с великим историческим прошлым. Он никогда не был и городом сионистов, стремившихся построить новый мир. Первым еврейским городом в новейшей истории стал Тель-Авив, но весь сионизм зиждется на Сионе*, на Иерусалиме, и без него не стоит апельсиновой корки.
Г.-Д.: Да и антисионисты – что бы они делали без Иерусалима!
Н.: Этот город, как и эту страну, очень трудно уловить в сети какого-либо определения.
Г.-Д.: Это вообще весьма трудноуловимая тема. К ней можно прикасаться только точечно. В то же время, к какой точке ни прикоснешься – она и окажется той самой точкой, которая определяет и Иерусалим, и весь Израиль. Иерусалим – это такой город, в котором достаточно просто быть. Быть здесь – сверхзадача. Не знаю других мест, которые могли бы этим похвастаться. Казалось бы, он совершенно не амбициозен, но просто быть – величайшая амбиция.
Н.: Пожалуй, никакие иные людские амбиции здесь за три тысячелетия успехом не увенчались. Максимум – отсюда можно вознестись живым на небо, независимо от вероисповедания. Именно поэтому многие не выдерживают этой иерусалимской жизни, оттого и возникает та текучка, о которой уже говорилось.
Г.-Д.: И в этом отношении Израиль тоже является отражением иерусалимской ситуации. Или наоборот. Потому-то столица Израиля – Иерусалим, а не пытающийся культивировать искусственную тепличность Тель-Авив.
Н.: Если бы можно было оставить в стороне политику, то все согласились бы с этим. Но Иерусалим и не только в том смысле столица Израиля, в котором Стокгольм, например, столица Швеции...
Г.-Д.: ...Лондон – столица Парижа, Париж – столица Рима, как говорила Алиса, а Иерусалим – столица мира?
Между прочим, пару лет назад Independent опубликовала список «столиц мира», основанный, как поясняла редакция, на сопоставлении шестидесяти городов. «Столицей мира» британская газета скромно провозгласила город Лондон, а Париж оказался всего-навсего «столицей континентальной Европы». «Столицей Ближнего Востока» Independent объявил Дубаи, Тель-Авив же оказался на 50-м из 60-ти возможных мест. Но самое пикантное во всей этой истории состоит в том, что в список городов, принимающих участие в конкурсе, Иерусалим не был включен вовсе. Что, по сути, совершенно справедливо, стоило включить его в список, как все построения рухнули бы.
Н.: И, тем не менее, Иерусалим в некотором роде, модель всего мира. Речь даже не о том, что многие мировые столицы строились по планам воображаемого идеального Иерусалима. Давид Авидан, поэт тель-авивский, однажды написал, что Израиль – это величайший научный эксперимент человечества, который евреи взялись поставить на себе и задача которого состоит в том, чтобы проверить, могут ли люди вообще жить вместе. Я думаю, что сказанное в наибольшей степени относится к Иерусалиму.
Г.-Д.: Здесь как нигде уместны построения, основанные на сопоставлениях микро- и макрокосмосов. Чем миниатюрней пример, тем нагляднее. Возьмём для образца наш дом. Сам внешний вид этого сооружения превращает его в иерусалимскую – и шире – израильскую метафору. Когда нужно описать его новому гостю, приходится говорить о нём как о «тель-авивском» строении посреди моря типичных иерусалимских зданий. Он не облицован обязательным (согласно городским законам о застройке) известняком, побелен (был когда-то), похож на трёхпалубный корабль и выглядит, по меньшей мере, странно в городе, чьи жители гораздо привычней к кораблям пустыни, чем к морским судам.
На подходе к нему не стоит удивляться, наткнувшись на передвижную арабскую радиостанцию. Это лишь означает, что через некоторое время надо всей улицей разнесётся голос нашего ближайшего соседа, гражданина Америки и Израиля, анти-сиониста, антрополога и знатока истории нашего района, носящего гордое имя «Братский надел», возглашающий по-английски: «Все люди имеют право на свободу!» Антрополог женат на чешской еврейке, любительнице ивритской поэзии. Рядом с ними поселилась немка из несуществующего ныне государства ГДР, принявшая еврейство лет тридцать тому назад. Она знаменита своими лазурными керамическими гранатами, создаваемыми под нестираемым впечатлением от Врат Иштар из берлинского Pergamonmuseum. Навряд ли есть много туристов, побывавших в Израиле и не увезших с собой один из этих редкостных (с ботанической точки зрения) плодов. Во дворе, помимо раскиданных в художественном беспорядке глиняных гранатов, обитают разномастные уличные кошки, жабы, ежи и мыши-полёвки, а выше – летучие мыши, нектарницы, горлицы, бульбули, вороны и зелёные попугайчики, что неплохо отражает особенности межвидового мирного сосуществования, характерного для всего Израиля. Над керамисткой проживает пара престарелых выходцев из Курдистана. Муж регулярно порывается зарубить жену топором, к чему соседи относятся не без понимания, мягко заламывая ему руки и время от времени приглашая полицию. Жена же любит напоминать антропологу о катастрофе европейского еврейства и разъяснять ему истинную сущность мусульман, знакомую ей не понаслышке. На втором и третьем этажах живут бухгалтер из Галиции, повар из Турции, медсестра-уроженка страны и пенсионеры из Алжира и Ирака. Непосредственно же в квартире над нами за те двадцать лет, что мы живем здесь, успели смениться студентка Академии искусств, музыковед, министр просвещения и семья немолодых религиозных американцев. При всех жильцах периодически и в самое неурочное время раздавались звуки чечетки, что навело нас на мысль о самом постоянном квартиранте – домовом-чечеточнике. Впрочем, возможно, это и не домовой, а призрак какого-нибудь танцора, замурованного в 30-е годы при постройке. Ведь иначе довольно трудно понять, как наш дом ещё не развалился.
Н.: Кстати, такой вопрос возникает и при общем панорамном взгляде на город и на всю страну.
Г.-Д.: Думаешь, тут повсюду замурованы свои любители чечетки? Впрочем, замурованы или нет, но призраки безусловно держат эту землю. Достаточно открыть телефонную книгу, чтобы с ними повстречаться. Могу поделиться с желающими телефончиком Гольята Плишти** или Захарии Нави***. Если же говорить о развалинах, то стоит вспомнить о пожелании, которое евреи всего мира повторяют ежегодно по окончании пасхальной трапезы: «В будущем году в отстроенном Иерусалиме!» В будущем, не в этом. Против такого wishful thinking все усилия градостроителей бессильны.
Н.: Мудрецы, полтора тысячелетия назад составлявшие мидраш**** книги «Эстер», вспоминали слова рабби Натана: «Десять мер красоты есть в мире: девять – в Иерусалиме и одна во всем мире; десять мер мудрости есть в мире: девять – в Земле Израиля и одна во всем мире; десять мер Торы есть в мире: девять – в Земле Израиля и одна во всем мире; десять мер лицемерия есть в мире: девять – в Иерусалиме и одна во всем мире, ибо сказано в Писании: «От пророков Иерусалима исходит лицемерие на всю страну» (Иеремия, 23:15).
Всё так – мудрость, Тора (то есть, теории и концепции глобального охвата), а также лицемерие самозваных пророков всех конфессий продолжают процветать и по сей день. Но красота? Неужели это красота?
Г.-Д.: Помнишь наши первые впечатления? Вымерший город в жёлтом мареве августовского хамсина, на всех окнах – бельма жалюзи, окаменевшие под слоем песка и пыли деревья...
Н.: ... И никакой архитектуры. Ни Росси, ни Растрелли, ни Воронихин здесь не строили, а турецкие паши и сэр Мозес Монтефиори утонченным эстетизмом не блистали. Англичанин-мудрец замыслил было нечто благообразно-функциональное в духе движения Arts & Crafts, да не хватило денег, времени, а главное – сочувственного отношения местных жителей. Только не всегда соблюдаемый закон об облицовке зданий бело-розовым иерусалимским камнем от этих благородных замыслов и остался. Неужели вконец утратили рассудок те, что не перестают повторять, будто живут в городе, которому отпущено девять мер красоты? Мистика какая-то, наваждение.
Являясь центром мира или, как говорили в прежние времена, пупом земли, Иерусалим омывается со всех сторон водами мировой культуры. Оные культурные воды, несомые бесчисленными токами самого разнообразного происхождения, в своем центростремительном движении кипят, волнуются, вздымают грозные валы, но при столкновении с некой непреодолимой преградой рушатся, дробятся, обваливаются, бессильные проникнуть в центр. Что же это за преграда? Это ничто иное, как зеркальная сфера, в которой скрыт Иерусалим, вернее – сам он, амальгамой размазанный изнутри, образует зеркало и создает эту непреодолимую сферу. Отражая бушующую стихию мировой культуры, город-зеркало не дает ей проникнуть внутрь себя, в каждой мыслимой точке ставя преградой гладчайшую непрозрачность. Тайна этого парадокса сокрыта в шестом стихе книги Бытия: «И сказал Бог: да будет твердь внутри воды, и да отделяет она воду от воды».
Умудренные этим знанием, мы начинаем постигать метафизику места. Можно жить и умирать в Иерусалиме, но невыполнимой остается задача взглянуть на него со стороны, тем паче запечатлеть его внешний образ, балансируя на одной из произвольно выбранных культурных волн. Ибо что видит художник, вперяя взор в эту зеркальную сферу? В лучшем случае, свою собственную искаженную сферическим искривлением физиономию. Сколько бы он ни хорохорился, согласимся всё же, что прав был аноним, советовавший не пенять на зеркало, коли рожа крива. Вместо того, чтобы долбить заведомо непроницаемую поверхность, нужно поставить зеркало против зеркала и таким образом открыть вход в эту неразмыкаемую твердь.
Итак, мы внутри. Первое, что нам попадается – это уличные зеркала, столь хитро и затейливо размещенные, что могут отразить невесть что – от мусорной свалки до раздувающих зеленоватые щеки шизоидных бореев Боттичелли. Ведь, согласно древнему преданию, все ветры мира собираются в Иерусалиме, чтобы явиться пред Господа прежде, чем отправиться на все четыре стороны. Сии честные зерцала выхватывают из толпы давно запомнившиеся лица, чьи метаморфозы мы с изумлением наблюдаем на протяжении веков. Вот Джоконда в скромненьком черном платочке с выводком дочерей. А вот турист-англосакс Генрих Восьмой напялил только что купленную у Яффских ворот бедуинскую куфию. И мы смотрим на них, а они бредут мимо, задевая плечами братьев Медичи, остановившихся обсудить новости футбольного сезона с Тутмосом Великим, и даже не представляя себе, в какую сложную игру они вплетены.
Г.-Д.: Это напоминает мне фразу Адели Кильки: «и вы глядите на них, и мимо вас скользят\\ не теней вереницы,\\ а лица,\\ серые лица в свечении сером,\\ и вы стремитесь предупредить их желание,\\ не дать ему осуществиться,\\ не дать им исчезнуть из поля вашего зрения,\\ заставить их быть, покуда вмещают глазницы». Только свечение здесь не серое и лица в нём – не серы. Здешний свет ослепляет смотрящего и окружает увиденное золотыми нимбами, лишая его объема.
Н.: Свет в этом месте моментально пожирает всякий намек на цвет, и поэтому мы способны воспринять последний лишь в его зеркальном, сиречь негативном воплощении, любуясь густым бурым небом, бирюзовыми крышами, млечными тенями и зеленью всех оттенков розового.
Не стоит искать в иерусалимском зеркале истинный свет всепобеждающего учения.
Г.-Д.: Ни к чему, кроме обострения иерусалимского синдрома***** это не приведет.
Н.: Нам даже не приходит в голову самый, казалось бы, естественный вопрос – есть ли отсюда выход? Мы не верим местным петрам, рубящим окна в Европу так, что кепки летят. Руби, не руби в зеркальной тверди – итог един.
* Сион - изначально так называлась крепость иевусеев в Иерусалиме, захваченная Давидом и переименованная в "Город Давидов" (2 Цар 5:6-7). Был период, когда Сион включал в себя находящуюся поблизости Храмовую гору и святилище (Ис 10:12). Постепенно с этим именем стали отождествлять город в целом (Амос 6:1), а позднее и всю Палестину.
** Гольят Плишти – Голиаф Филистимлянин.
*** Захария Нави – пророк Захария.
**** Мидраш - в иудаизме – традиционный жанр литературы экзегетического и герменевтического характера, связанный с комментированием Библии.
***** Иерусалимский синдром – довольно распространенное психическое расстройство, при котором турист или паломник, находящийся в Иерусалиме, ощущает, что он является реинкарнацией определённого библейского персонажа, облеченного пророческой миссией по спасению человечества.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2009-03-23 03:38 pm (UTC)no subject
Date: 2009-03-24 08:59 am (UTC)